тибет лхаса потала

Генрих Харрер Семь лет в Тибете: Мемуары

Лхаса Статьи

Глава 10. ЖИЗНЬ В ЛХАСЕ

Все мои прошлые впечатления затмил первый официальный прием в доме родителей далай-ламы. Я оказался на нем случайно: работал в саду и намеревался посадить еще кое-какие растения, когда Святая Мать послала за мной, попросив оставить дела и присоединиться к гостям. В некотором смущении я вошел в приемный зал, где собрались блистательные персоны. Там находились около тридцати знатных особ в лучших одеждах. Атмосфера дышала роскошью. Прием давался в честь рождения младшего сына хозяйки, появившегося на свет три дня назад. В замешательстве я пробормотал поздравления и принес в подарок белый шарф, едва сумев одолжить его. Святая Мать благосклонно улыбалась. Приятно было видеть, как она, свободно двигаясь по комнате, занимала гостей. В Тибете женщины не поднимали особого шума по поводу рождения ребенка. Врачей не приглашали, сами помогали друг другу. Каждая тибетка гордилась, имея много здоровых детей. Мать их выхаживала и иногда кормила грудью до трех или четырех лет.

Когда ребенок появлялся в знатной семье, ему тут же приставляли няньку, не отходившую от него круглые сутки. Рождение отпрыска отмечалось пышной церемонией, ничем не похожей на наше крещение, без всяких крестных родителей. Выбирая ребенку имя (или имена, каждому малышу давалось несколько), родители консультировались у ламы, решавшего после изучения всех астрологических аспектов, как назвать дитя. Если впоследствии ребенок страдал от серьезного заболевания, ему обычно присваивали новые имена. Один из моих взрослых друзей однажды сменил имя после заболевания дизентерией, что постоянно сбивало меня с толку.

На торжествах по поводу рождения младшего брата далай-ламы нам устроили лукуллов пир, усадив по ранжиру на подушки перед маленькими столами. Два часа подряд слуги подавали блюдо за блюдом — я их насчитал сорок, но сбился. Чтобы съесть такой обед, нужна специальная подготовка. Перечислить все предложенные нам деликатесы мне не под силу, но помню: среди них были благоуханные индийские кушанья, а под конец подали суп с макаронами. В качестве напитков, кроме прочего, нам предложили пиво, виски и портвейн. Под конец торжества многие гости опьянели, но это не осуждалось в Тибете, ибо способствовало общему

веселью.

Публика разошлась вскоре после банкета. На улице ждали хозяйские лошади и слуги, чтобы развезти гостей по домам. Со всех сторон сыпались приглашения на другие вечеринки, и я напрягал слух, определял, какие предложения делались всерьез, а какие — просто из вежливости.

Меня и Ауфшнайтера часто приглашали в дом Святой Матери, и вскоре я наладил сердечные, дружеские отношения с Лобсангом Самтеном. Молодой человек только начинал карьеру монаха. Как перед братом далай-ламы, перед ним открывались блестящие перспективы. Однажды ему пришлось играть роль посредника между Богом-Королем и правительством. Бремя высокого положения уже начинало довлеть над Лобсангом. Он не мог просто так выбирать себе знакомых. Что бы он ни делал и куда бы ни шел, люди сразу же пытались как-то истолковать его поступки. Когда однажды он посетил одного высокого чиновника, в комнате воцарилась тишина, и все, включая министров кабинета, поднялись со своих мест в знак уважения к брату далай-ламы. Другому подобные почести вскружили бы голову, но Лобсанг Самтен всегда оставался скромным человеком.

Он часто беседовал со мной о своем младшем брате, жившем затворником в Потале. Я поинтересовался, почему на приемах гости прятались при появлении на плоской крыше дворца фигуры далай-ламы. Лобсанг дал мне довольно трогательный ответ. Молодой Бог-Король с помощью нескольких прекрасных телескопов и полевых биноклей любил наблюдать за жизнью подданных в Лхасе. Для него Потала был золотой клеткой. Долгими часами в течение дня он молился и читал учебники в темных комнатах дворца. Мальчик имел мало свободного времени и почти не развлекался. Почувствовав во время веселой вечеринки на себе его взгляд, гости старались поскорее скрыться из виду, не желая омрачать печалью сердце молодого правителя, лишенного подобных радостей. Лобсанг Самтен — единственный друг и доверенное лицо брата — мог навещать его в любое время, являясь связующим звеном между ним и внешним миром, всегда рассказывая далай-ламе о происходившем вокруг. От Лобсанга я узнал: Бог-Король весьма интересовался нашей деятельностью и через свой телескоп часто наблюдал за моей работой. А еще он с нетерпением ждал переезда в летнюю резиденцию в Норбулингка. Погода стояла прекрасная, и мальчику хотелось поскорее вырваться из Поталы на свежий воздух.

Сезон песчаных бурь окончился. Цвели абрикосовые деревья. На окрестных горных вершинах остатки снежного покрова ослепительно блистали в лучах теплого солнца, напоминая мне об очаровании весны в горах моей родины. Однажды официально объявили о начале лета и разрешили носить летние одежды: менять меха на легкие наряды по собственному желанию запрещалось, для этого ежегодно после изучения многочисленных примет назначался специальный день. Резкое потепление или неожиданные снегопады не имели никакого значения: с определенного дня предписывалось носить только определенные костюмы. Так же происходило осенью, и я постоянно слышал жалобы: люди либо парились, либо мерзли.

Смену одежды у знати сопровождала церемония, длившаяся несколько часов: слуги на спинах приносили большие тюки с летним платьем хозяев. Монахам было легче: они просто надевали вместо обрамленных мехом шапок схожие с тарелками головные уборы из папье-маше.

Однако существовал еще один повод для смены костюма: это когда весь официальный мир сопровождал далай-ламу в Летний сад красочной процессией. Мы с Ауфшнайтером ждали ее, надеясь поближе разглядеть Живого Будду.

В великолепный погожий день жители Лхасы почти в полном составе двинулись через Западные Ворота в двухмильное шествие от Поталы к дворцу Норбулингка. Трудно было найти свободное место в этой огромной толпе.

Я очень жалел об отсутствии у меня кинокамеры с цветной пленкой, чтобы запечатлеть красочное зрелище. Первый день лета радовал всех, и я тоже радовался за мальчика, переезжавшего из сумрачной тюрьмы в живописный летний сад. Далай-ламе в жизни слишком мало приходилось видеть солнечного света.

Великолепный и впечатляющий снаружи, изнутри дворец Потала напоминал каземат. Вероятно, каждый Бог-Король стремился поскорее вырваться оттуда в летнюю резиденцию Норбулингка, заложенную во времена седьмого далай-ламы, а законченную лишь при тринадцатом.

Последний монарх был великим реформатором и человеком современных взглядов. Он ввез в страну для собственного пользования три автомобиля. Их разобрали по частям на границе и на спинах кули и яков доставили в столицу, где индус-механик собрал их снова. Потом он стал шофером его величества и позже часто с грустью рассказывал мне о стоявших теперь в гараже двух «остинах» и «додже». Когда-то они поражали весь Тибет, а теперь скорбели по умершему хозяину и ржавели в почетном одиночестве. История о том, как тринадцатый далай-лама на этих автомобилях сбегал из своей зимней тюрьмы, до сих пор вызывала смех. Осенью Живой Будда торжественно возвращался в Поталу, но, едва толпа расходилась, садился в одну из машин и спешил обратно в Норбулингка.

...Послышались звуки труб. Процессия приближалась. Шум толпы затих, воцарилось молчание. Показалась колонна, возглавляемая монахами-слугами. Они несли личные вещи Бога-Короля, увязанные в тюки, завернутые в шелковую ткань желтого цвета — цвета реформированной ламаистской церкви, Желтой церкви. По преданию, именно этот цвет избрали ее символом, и вот почему.

Цонг Капа, великий реформатор буддизма в Тибете, в день своего вхождения в монастырь Сакья замыслил целый ряд нововведений. Толчком к ним послужило следующее. Когда наступил черед Цонга облачаться в особый костюм, красные шапки закончились. Чтобы Капа не оставался с непокрытой головой, кто-то схватил первую попавшуюся под руку шапку — желтую — и надел на него. Он уже никогда с ней не расставался. Желтый стал официальным цветом реформированной церкви. Далай-лама всегда носил желтую шелковую шапку на приемах и церемониях, и предметы, непосредственно его окружавшие, были желтыми. Только он обладал привилегией использовать желтый цвет.

Вскоре мы увидели любимых птиц Бога-Короля, которых несли в клетках. Время от времени попугай произносил слова приветствия на тибетском; правоверная толпа встречала их вожделенными вздохами, как личные послания своего бога. Немного погодя появились монахи с флагами, украшенными надписями. Затем верхом на лошадях выехали красочно разодетые музыканты, извлекавшие из старинных инструментов забавные ноющие звуки. За ними, тоже верхом, выстроившись по ранжиру, двигалась целая армия монахов из Цедрунга. Следом конюхи вели любимых лошадей далай-ламы в великолепной сбруе: поводья желтого цвета, а седла из чистого золота.

Потом настала очередь группы вельмож и старших членов семьи Бога-Короля. Каждый монах имел ранг не ниже настоятеля монастыря. Им единственным, кроме родителей, братьев и сестер, дозволялось говорить с далай-ламой. С обеих сторон шествие отсекали от толпы ряды специально подобранных телохранителей, весьма рослых и сильных. Мне рассказали, что все они выше шести футов и шести дюймов, а один даже в восемь футов. Поддетые под одежду войлочные наплечники придавали парням еще более грозный вид. В руках они несли длинные кнуты и басистыми голосами приказывали публике освободить проход, сиять шапки. Это явно являлось частью церемонии, поскольку народ и так молча стоял вдоль дороги, склонив обнаженные головы и скрестив руки.

Затем мы увидели главнокомандующего армией, салютовавшего всем своей саблей. По сравнению с шелковыми нарядами знати генеральская униформа цвета хаки выглядела довольно скромно. Однако, поскольку он был волен самостоятельно выбирать себе украшения, его кокарда и эполеты сверкали чистым золотом. На голове военного красовался пробковый шлем от солнца.

И вот наконец появился сияющий на солнце желтый шелковый паланкин Живого Будды. Его несли тридцать шесть носильщиков в зеленых шелковых мантиях и красных, похожих на Тарелки, шапках. Монах держал над паланкином огромный, переливающийся солнцезащитный веер из перьев павлина. Глаз радовался смотреть на это! Нам вспоминались давно забытые сцены из сказок о Ближнем Востоке.

Все вокруг подобострастно опустили головы. Никто не решался поднять взгляд. Наверное, мы с Ауфшнайтером весьма выделялись в толпе, так как стояли лишь слегка склонившись. Нам очень хотелось увидеть далай-ламу. А вот и он! Далай-лама, улыбаясь, слегка кивнул со своего кедрового кресла. Правильные черты лица мальчика излучали обаяние и благородство, однако улыбался он чисто по-детски. Мы догадались: ему тоже было любопытно взглянуть на нас.

Главная часть процессии миновала. Настала очередь гражданских чиновников. Четыре министра кабинета ехали на прекрасных лошадях — по двое с каждой стороны от властителя. За ними уже меньшее число носильщиков несли еще одно красивое кресло, на котором восседал регент, Тагтра Джел-цаб Римпоче, прозванный Каменным Тигром. Семидесятитрехлетний правитель сурово смотрел перед собой, даже не улыбаясь в знак приветствия. Похоже, он не замечал никого вокруг. Строго и жестоко выполнявший свои функции, регент имел много друзей и врагов.

Далее ехали представители трех столпов государства, настоятели монастырей Сера, Дребунг и Гарден. Затем в порядке старшинства следовали группы знати в костюмах, соответствующих их общественному положению. Низшие сословия носили смешные маленькие шапочки, едва прикрывавшие затылок и державшиеся на ленточках, завязанных под подбородком.

Поглощенный зрелищем, я неожиданно вздрогнул, услышав знакомую музыку. Да, звучал именно он — британский гимн! Посередине дороги располагался оркестр телохранителей, и, когда с ним поравнялся королевский паланкин, в честь Бога-Короля грянуло «Боже, храни королеву». Мне приходилось слышать и лучшее исполнение, но сейчас я был просто потрясен. Позже я узнал: дирижер проходил подготовку в индийской армии, заметил, что эта мелодия является важной частью всех церемоний, и запомнил ее. На музыку положили тибетские слова, но я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь их пел. Медные инструменты закончили гимн довольно успешно, взяв лишь нескольких фальшивых нот под влиянием разреженного воздуха, а затем трубы полицейского оркестра заиграли шотландские мотивы.

Процессия скрылась за воротами Летнего дворца. Люди разошлись. Потные в своих овчинных шубах кочевники собрали юрты и отправились восвояси в высокогорья Чангтанга. Как ни один тибетец не захотел бы совершать паломничество в Индию в жаркий период, так и ни один кочевник без крайней нужны не приехал бы в Лхасу в теплую погоду. Столица находилась на высоте 12 000 футов над уровнем моря, и кочевники, жившие на высоте 15 000 футов, здесь слишком перегревались.

Мы направились домой, потрясенные увиденным. Трудно было представить лучшее изображение властной пирамиды Тибета, чем наблюдавшаяся нами процессия. Отметили мы и одну ее особенность: монахи шли впереди остальных.

В основе структуры государства лежала религия. Паломники из самых отдаленных мест Чангтанга, преодолевая огромные трудности, раз в год приходили в Лхасу лицезреть восхитительное действо, символизировавшее их веру, и затем возвращались назад, к трудному и одинокому существованию, лелея в душе воспоминания. Повседневная жизнь тибетцев строилась на вере. Они постоянно нашептывали религиозные тексты, молитвенные колеса вращались безостановочно, молитвенные флаги развевались на крышах домов и вершинах горных перевалов. Дождь, ветер и любые другие явления природы считались выражением воли всеведущих богов, чей гнев отражался в штормах, а благосклонность — в плодородии земли. Жизнь людей регулировалась божественным провидением, которое интерпретировали ламы. Перед тем как что-нибудь предпринять, следовало изучить предзнаменования. Богов надлежало постоянно и настойчиво просить о милости, умиротворять, благодарить. Повсюду горели молитвенные лампы — в знатном доме и юрте кочевника. Вера всех уравнивала. Земное существование в Тибете мало ценилось, а смерть не вызывала страха. Люди верили в возрождение и надеялись в следующей жизни встать на более высокую общественную ступень, заслуженную их праведным поведением в жизни нынешней. Церковь являлась наивысшим судом. Самого простого монаха уважали и величали «кушо», как знатного человека. В каждой семье по крайней мере один сын отдавался в услужение Богу, дабы продемонстрировать верность церкви и обеспечить юноше хорошее начало жизненного пути.

Я не встретил в Тибете пи одного человека, усомнившегося бы в верности учения Будды. Правда, существовало множество сект, но они различались только внешне. Религиозность, излучаемая каждым тибетцем, впечатляла. После некоторого срока пребывания в стране я не мог бездумно убить муху и никогда в присутствии аборигена не позволял себе раздавить досаждавшее мне насекомое. Поведение же местных жителей в таких случаях поистине трогательно. Если во время пикника муравей забирался кому-нибудь на одежду, его осторожно снимали и возвращали на землю. Если муха падала в чай, всеми способами ее старались спасти: она могла оказаться реинкарнацией умершей бабушки. Зимой люди разбивали лед в прудах, не давая рыбам погибнуть от мороза; летом же, если пруд высыхал, их сажали в баки или кастрюли перед тем, как вернуть обратно в водоем. Тем самым спасатели облагораживали свои души. Чем больше жизней человеку удавалось спасти, тем счастливее он себя чувствовал.

Никогда не забуду случай, произошедший с моим другом Вангдулой. Однажды мы направились в единственный китайский ресторан, где увидели гуся, бегавшего по двору. По всей видимости, он готовился отправиться на плиту. Вангдула тут же достал крупную банкноту, купил гуся у хозяина ресторана и приказал слуге забрать птицу. На протяжении нескольких последующих лет я наблюдал за этим гусем, разгуливавшим возле дома Вандгулы.

Типичным примером подобного отношения к живым существам стал указ, изданный для строителей, работавших по всей стране. Это произошло в период, когда молодой далай-лама три года проводил в медитации. В указе говорилось, что во время строительных работ могут пострадать черви и другие насекомые, чего следует тщательным образом избегать. Позже, когда я сам принимал участие в земляных работах, мне приходилось видеть, как кули при рытье земли вынимали из каждой лопаты все живое.

Из этого принципа вытекало отсутствие в Тибете смертной казни. Убийство считалось самым страшным преступлением, но убийцу наказывали только плетьми и заковывали его колени в железные колодки. Часто в результате такого наказания преступник умирал в страшной агонии, зато не нарушались религиозные постулаты. Приговоренные к пожизненному ношению цепей либо заключались в государственную тюрьму Шо, либо направлялись под надзор районного губернатора. Их судьба складывалась лучше, чем у узников тюрьмы: тем дозволялось покидать свои камеры только в дни рождения или смерти Будды, когда они, прикованные цепями к другим узникам, могли просить милостыню в Лингхоре.

Воры и другие мелкие уголовники наказывались кнутом. Табличка с описанием преступления вешалась на шею осужденному, и ему приходилось стоять в течение нескольких дней у позорного столба. И опять же добрые люди приносили ему еду и питье. Когда полиция ловила бандитов и грабителей с большой дороги, им обычно отсекали кисть или стопу. Я с ужасом наблюдал, как потом стерилизовали нанесенные раны: обрубок конечности опускали в кипящее масло и держали там. Но даже подобные ужасы не могли сдержать нарушителей закона. Один губернатор рассказывал мне о разбойниках, демонстративно протягивавших свои руки для отсечения, а через несколько недель снова бравшихся за прежнее.

Наказания за политические преступления тоже не отличались мягкостью. В народе ходили рассказы о монахах Тенджэлинга, сорок лет назад намеревавшихся сговориться с Китаем. Их монастырь власти разрушили, а имена стерли из памяти.

В Тибете фактически отсутствовала централизованная система судопроизводства. Расследование дела поручалась двум или трем знатным людям. Но к сожалению, коррупция процветала и среди элиты: лишь немногие аристократы славились неподкупностью. Другие рассматривали взятки как неотъемлемый недостаток феодальной системы.

Если осужденный считал приговор несправедливым, ему дозволялось обратиться к далай-ламе. Отменял тот приговор — осужденному все прощалось, не отменял — наказание удваивалось.

В Лхасе мэр города постоянно выполнял обязанности судьи, кроме двадцати одного дня после Нового года, когда вся полнота власти переходила к монахам. У мэра имелись два помощника, очень занятых человека: кроме паломников, город посещало достаточное количество темных личностей.

После переезда далай-ламы в летнюю резиденцию установилась очень теплая, но вполне приятная погода. В этот период температура днем никогда не превышала восьмидесяти пяти градусов по Фаренгейту, а ночью становилось достаточно прохладно. Влажность падала, дождь шел редко, и все начинали мечтать о нем. Вокруг Лхасы располагалась несколько источников, но они пересыхали почти каждый год. Когда такое случалось, людям приходилось ходить к реке Кийчу, чистые и холодные воды которой питали ледники. Правительство приказывало каждому гражданину поливать улицы Лхасы до тех пор, пока приказ не отменят. Город разом брался за дело, жители ведрами и кастрюлями несли воду в город. Знать посылала к реке слуг, но, когда те возвращались, аристократы сами поливали и улицы, и своих соседей, ибо регулярно проводился водный карнавал. В нем участвовали все, независимо от ранга или положения. Потоки воды обрушивались из окон и с крыш на головы прохожих. Но если кто-нибудь, промокнув до нитки, обижался, это считалось дурным тоном. Особую радость карнавал доставлял детям. Я же, высокий и заметный, всегда оказывался мокрым до нитки: каждый считал «немецкую каланчу» отличной мишенью.

Когда на улицах разыгрывалось водное сражение, оракула Гандонга, самого знаменитого предсказателя дождя в Тибете, приглашали в сад далай-ламы. Там собирались самые высокопоставленные чиновники правительства, и церемонию возглавлял лично Бог-Король. Монах, повелитель дождя, впадал в транс, его конечности конвульсивно подергивались, и он произносил странные звуки. Тут один из монастырских чиновников просил оракула вызвать дождь и таким образом спасти урожай. Движения оракула становились все более конвульсивными, он выкрикивал какие-то неясные слова. Клерк записывал их и передавал министрам кабинета. Тело медиума, потерявшее божественность и осевшее на землю, уносили прочь.

После этого представления все в Лхасе с нетерпением ждали дождя. Вы можете не верить в чудеса или искать им какое-нибудь логическое объяснение, но факт есть факт: вскоре после колдовства Гандонга начинался дождь. Тибетцы-то не сомневались: в тело находящегося в трансе медиума входит ангел-хранитель и слышит молитвы и просьбы людей.

Я же попытался найти более научное обоснование происходившему и предположил следующее: интенсивный полив улиц может вызывать обильные испарения, выпадающие впоследствии дождем. Или всему виной муссонные дожди на высокогорьях Тибета.

Позже Британское представительство создало метеорологическую станцию, где проводились измерения осадков. Среднегодовая цифра составила примерно четырнадцать дюймов, и дожди выпадали главным образом в определенный сезон. Потом Ауфшнайтер установил водомер на реке Кийчу и регистрировал первый подъем уровня воды примерно в один и тот же день каждый год. Пожелай тогда мой товарищ, он стал бы весьма преуспевающим оракулом.

В давние времена ливни в Лхасе были гораздо интенсивнее. Тогда в округе произрастали густые леса, делавшие погоду более влажной и прохладной. Вырубка лесов на протяжении столетий принесла свои плоды и здесь, и в провинциях. Сама же Лхаса с ее лугами и рощами ив и тополей выглядела словно оазис в пустынной долине Кийчу.

В Лхасе нас постоянно приглашали в гости и часто консультировались с нами. Таким образом, мы имели возможность подробно познакомиться с жизнью города, узнать особенности общественного управления им, а также изучить лхасцев: их семейную жизнь, различные точки зрения на те или иные вопросы, привычки и нравственные устои обитателей столицы. Каждый день мы открывали для себя секреты тибетцев, но, естественно, не все. И наше положение явно изменилось. Мы больше не были посторонними. Мы стали горожанами.

Начался купальный сезон. Молодые и старые, великие и простые собирались в садах у реки и наслаждались, плавая на мелководье. Умные люди разбивали собственные палатки и организовывали веселые пирушки. Многие девушки, обучавшиеся в Индии, гордо демонстрировали купальные костюмы. В перерывах между купанием люди устраивали пикники и играли в кости, а к вечеру каждая компания зажигала благовония на берегу в благодарность богам за такой хороший день.

Я пользовался славой хорошего пловца. Тибетцы слабо разбирались в плавании: слишком холодная вода мешала обучению. Если ты можешь держаться на воде, значит, ты можешь плавать, считали они. Теперь у них появился специалист. Меня часто приглашали продемонстрировать свое умение, однако этому препятствовали радикулит и все та же низкая температура воды, обычно не превышавшая 50 градусов по Фаренгейту. Иногда, но не часто я нырял в реку, чтобы порадовать друзей. Порой мое присутствие оказывалось довольно полезным. Мне удалось спасти троих утопающих: в реке имелось несколько опасных мест с водоворотами и подводными течениями.

Однажды я стал гостем министра иностранных дел Сурканга и его семьи, разбившей палатку на берегу. Сын министра Джигми (что означает «Дредноут») приехал на каникулы из индийской школы, где его более или менее научили плавать. Я находился в воде, когда вдруг услышал крики. Люди на берегу размахивали руками, показывая на реку. Быстро подплыв к берегу и подбежав к палатке, я увидел: Джигми затягивает в водоворот. Я тут же бросился в воду и тоже попал в водоворот, но, будучи хорошим пловцом, сумел схватить потерявшего сознание парня и вытащить его. В прошлом инструктор, я знал, как сделать искусственное дыхание, и вскоре мальчишка пришел в себя, к великой радости отца, который, утирая слезы, осыпал меня благодарностями. Я спас чью-то жизнь, а это считалось великой заслугой.

В результате у меня сложились близкие отношения с семьей Сурканга, и мне выдалась возможность узнать вариант супружества, даже для Тибета нетипичный.

Министр разошелся со своей первой женой. Вторая, мать Джигми, умерла. Теперь же Сур-канг делил молодую жену со знатным человеком более низкого ранга. По брачному контракту Джигми считался третьим ее мужем, так как отец не хотел оставлять все свое состояние вдове. Аналогичные сложности наблюдались во многих семьях. Однажды я столкнулся с тем, что мать приходилась двоюродной сестрой собственной дочери. В Тибете существовала как полигамия, так полиандрия, но большинство населения придерживалось моногамии.

Если мужчина имел несколько жен, его отношения с ними отличались от принятых в мусульманском гареме. Обычной практикой считалось, когда мужчина женился на нескольких дочерях в доме, где нет сына или наследника. Это позволяло сохранить наследство семьи как единое целое. , Наш хозяин Царонг был женат на трех сестрах и получил разрешение далай-ламы взять фамилию их семьи.

Несмотря на необычность отношений, создаваемых подобными союзами, разводы в Тибете случались не чаще, чем в Европе: люди умели сдерживать эмоции. Если несколько братьев делили одну жену, главой дома считался старший, остальные же пользовались своим правом только тогда, когда он отсутствовал или развлекался на стороне. Но никто не оставался обделенным, поскольку в округе хватало женщин: многие мужчины жили затворниками в монастырях. В каждой деревне стоял храм. Незаконные дети лишались права наследования, и вся собственность отходила детям законной жены. Поэтому не имело значения, кто из братьев являлся отцом ребенка: главное, собственность оставалась в семье.

Тибет не знал трудностей, связанных с перенаселением. В течение веков численность его жителей оставалась примерно на одном уровне. Кроме полигамии и монастырского обета безбрачия, этому также способствовала детская смертность. Я подсчитал: средняя продолжительность жизни в Тибете составляла примерно тридцать лет. Большое число детей умирали. А из множества чиновников лишь один дожил до семидесяти лет.

В ряде книг о Тибете говорится, будто хозяин дома, как правило, предлагает свою жену или дочь гостю. Чушь! Иногда симпатичная молодая служанка может провести с вами ночь, но обычно тибетки не отдаются без предварительного ухаживания. Естественно, одиноких девушек немало в любой части света, и даже в Лхасе некоторые красотки занимаются любовью на профессиональной основе.

Прежде свадьбу организовывали родители, но в годы моего пребывания в Тибете молодые люди устраивали свою судьбу сами. Девочки выходили замуж в шестнадцать, а мальчики женились в семнадцать или в восемнадцать лет, не позже. Аристократы могли выбирать лишь равных себе, и это правило строго соблюдалось. Во избежание вырождения близким родственникам запрещалось создавать семьи. Отступление от этих правил разрешалось только с соизволения далай-ламы. Время от времени способные простолюдины, приобретая знатные титулы, вносили свежую струю крови в небольшой замкнутый круг аристократии, состоявшей примерно из двухсот семей.

Редкие разводы требовали согласия правительства. Неверных супругов жестоко карали — отрезали носы. Но честно признаюсь, я никогда не слышал о случаях применения такого наказания. Однажды мне показали старуху без носа, которого она лишилась якобы в результате прелюбодеяния. Но это мог быть и простой случай сифилиса.

Венерические заболевания буквально гуляли по Тибету. Множество людей в Лхасе заражались, но не придавали хвори большого значения, относились к ней легкомысленно и приглашали врача слишком поздно. В медицинских школах монахов обучали лечить «болезни любви» древним методом, при помощи ртути.

Сколько хорошего можно было бы сделать для будущего Тибета путем усовершенствования медицинского и санитарного обслуживания! Хирургию вообще не знали в стране. При мысли о возможном приступе аппендицита нас с Ауфшнайтером охватывала паника. Умереть от этого заболевания в XX веке казалось просто абсурдным. Но тибетцы не умели делать никакие операции на теле человека, кроме вскрытия фурункулов. При родах тоже не использовались медицинские инструменты. Единственным видом тибетской хирургии мы могли считать лишь деятельность людей, расчленявших трупы и называвшихся домденами. Обнаружив какие-нибудь любопытные изменения в теле, они сообщали о них родственникам умершего или студентам, изучавшим медицину.

К сожалению, медицинские школы противились любому прогрессу. Учение Будды и его апостолов являлось для них основным законом, который никому не дозволялось преступить. Существовали две школы, меньшая из которых располагалась в Чаг-поре («Железной горе»), а большая — за городом. Каждый монастырь направлял в эти школы некоторое число талантливой молодежи. Курс обучения составляя от десяти до пятнадцати лет. Мудрые старые монахи учили мальчиков, сидевших, скрестив ноги, на полу, держа учебные таблички на коленях. На стенах часто вывешивали цветные иллюстрации. Однажды я присутствовал на уроке, где учитель с помощью таких иллюстраций рассказывал о симптомах отравления определенными растениями. Ученикам показывали рисунки, рассказывали о симптомах, противоядиях и реакции на них. Совсем как в наших школах.

Астрономия входила составной частью в медицинскую науку. После изучения древних книг в школах составлялся ежегодный лунный календарь. Тщательно рассчитывались сроки затмений Солнца и Луны, готовились месячные и годовые прогнозы погоды.

Осенью вся школа уходила в горы в поисках лечебных трав. Несмотря на большую нагрузку, мальчишки очень радовались этому делу. Каждый день они разбивали лагерь в новом месте, а под конец экспедиции гнали тяжело нагруженных яков в Тра-Эрпа, считавшееся одним из наиболее святых мест в Тибете. Там находилось некое подобие монастыря, где травы сортировали и развешивали для просушки. Зимой самые молодые из тамошних монахов растирали сушеные травы в порошок и упаковывали его в тщательно маркированные герметичные кожаные мешки. За работу отвечал настоятель школы. Школы также выполняли функции аптек, где любой мог приобрести лекарство бесплатно или за небольшое подношение. Тибетцы — большие специалисты в области лечения травами. Я тоже часто прибегал к их средствам. Они не помогли мне вылечить радикулит, но чай из трав часто спасал от простуды.

Настоятель лхасской медицинской школы одновременно являлся личным врачом далай-ламы — почетная, но опасная обязанность. Когда тринадцатый далай-лама умер в сорок четыре года, вслух обсуждались всевозможные подозрения и догадки. Но настоятелю повезло: он отделался только лишением титула, хотя ему грозило наказание кнутом.

В городах и монастырях могли сделать прививку от оспы, но никакие другие виды уколов не практиковались. Из-за недостаточных профилактических мероприятий во время эпидемий много людей умирали понапрасну. Тибет спасал сухой климат и чистый горный воздух, но повсеместная грязь и отвратительные санитарные условия открывали дорогу катастрофическим напастям. Мы постоянно доказывали необходимость улучшения санитарии и придумали систему стоков для Лхасы. Но на нашем пути стояли суеверия. Мы обнаружили, что люди больше доверяли лечению наложением рук и верой, нежели помощи монахов из медицинских школ. Ламы часто смазывали пациентов своей святой слюной. Иногда цампу, масло и мочу какого-либо святого замешивали в жидкую грязь и делали из нее компресс. Деревянные молитвенные таблички, опущенные в святую воду и наложенные затем на больное место, никому не приносили вреда — впрочем, пользы тоже. Нет лучшего лекарства от любой болезни, считали тибетцы, чем какие-нибудь предметы, принадлежавшие далай-ламе. Знатные люди с гордостью показывали мне кусочки мощей тринадцатого далай-ламы, аккуратно зашитые в маленькие шелковые мешочки. Как бывший фаворит, Царонг имел множество личных предметов, принадлежавших далай-ламе. Меня удивляло, что Царонг и его сын, получившие образование в Индии, столь серьезно относились к этим реликвиям.

Многие мужчины и женщины строили свою жизнь, ориентируясь на гадания и гороскопы. На улицах Лхасы маленькие старушки, скрючившись, сидели вдоль Дороги паломников и за небольшую плату предсказывали судьбу. Они спрашивали день вашего рождения и делали некие вычисления с помощью четок, после чего вы отправляетесь дальше, успокоенные надеждой на благоприятное будущее. Тибетцы глубоко верили в пророчества лам и реинкарнацию. Никто ничего не предпринимал, не изучив предзнаменования: не отправлялся в паломничество, не открывал новый офис, не убедившись, что это сделано именно в счастливый день.

Раньше в Лхасе жил очень знаменитый лама. План его визитов и консультаций расписывался на месяцы вперед. Со своими учениками лама переезжал с места на место, и всюду его радушно принимали. Пациенты щедро одаривали его, обеспечивая ему и свите весьма комфортабельную жизнь. Репутация ламы была настолько высока, что даже господин Фокс, радист английского представительства, много лет страдавший подагрой, договорился о встрече с ним. Однако бедный Фокс не дождался «святого»: тот умер, не успев облагодетельствовать англичанина.

Сначала старый лама был простым монахом. Проучившись двадцать лет в одном из величайших монастырей, он с успехом сдал экзамены и стал затворником на некоторое время. Жил в одной из многочисленных келий — в них монахи поселялись на период медитации, многие просили учеников замуровать их там и питались только цампой и чаем. Наш монах прославился праведной жизнью, принимал одну лишь вегетарианскую пищу, отказывался даже от яиц. Рассказывали, что он никогда не спал и не пользовался кроватью. Последнее я могу подтвердить, поскольку однажды провел с ним три дня. Говорят, он также творил чудеса. Однажды его четки загорелись от сильнейшего излучения его же руки. Городу Лхасе он подарил позолоченную статую Будды, создание которой оплатил из даров и подношений, полученных от пациентов и почитателей.

В Тибете лишь одна женщина считалась реинкарнированной. Звали ее Свинья-Громовержец. Я часто встречался с ней на различных церемониях в Паркхоре. В то время она была незаметной студенткой лет шестнадцати в монашеской одежде, но при этом самой святой женщиной Тибета. Где бы ее люди ни встречали, везде просили благословения. Позже она стала настоятельницей монастыря у озера Ямдрок.

Лхаса всегда полнилась слухами и историями о святых монашках и ламах. При возможности я бы с удовольствием изучил творимые ими чудеса. Но не следует с иронией относиться к верованиям других людей. Тибетцев их религия делала вполне счастливыми. Они никогда не пытались обратить Ауфшнайтера или меня в свою веру. Мы же удовлетворялись изучением их обычаев, посещением монастырей в качестве наблюдателей и повсеместным подношением белых шарфов согласно требованиям местного этикета.


Путевки туры в черногорию из Киева, горящие!  •  хатсан 125 тн по актуальным расценкам